Егана Джаббарова, «Руки женщин моей семьи были не для письма». Автофикшн травмы

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ООО "МЕМО", ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ООО "МЕМО".

Совсем недавно мы тут сообщали, что повесть (не роман, конечно) Еганы Джаббаровой, в лонглист Национальной книжной премии США (National Book Award) в номинации переводной литературы. Это само по себе было большим достижением, так как премия очень авторитетная, а лонглист представлял собой список всего из десяти имен.

К сожалению, в шортлист произведение не прошло, но и лонг был успехом, однозначно.

Егана Джаббарова — писательница из Екатеринбурга азербайджанского происхождения. Детство провела в Грузии. Кандидат филологических наук, преподаватель русского языка как иностранного. Поэт, эссеист, прозаик. С 2024 Джаббарова года живёт в Гамбурге.

Что можно сказать о только что прочитанной повести «Руки женщин моей семьи были не для письма»? Это популярный ныне автофикшн, который в русскоязычной литературе сейчас очень популярен благодаря именно женским именам. А если точнее, то это автофикшн травмы, и в этом определении нет ничего унизительного, как это возможно кому-то могло показаться.

Автофикшн травмы это такая особенная писательская практика, где автор не просто пишет о себе, о своем болезненном опыте, а одновременно прорабатывает его, то есть максимально рефлексируя о нем, о своем прошлом.

В этом тексте практически нет ни одной детали, за которой не стояло бы мнение автора, оценка. Это самоанализ.

«С возрастом часы, потраченные на мытье полов, окон, плиты, ванной и кафеля, вернулись к маме в виде боли в спине, но она никогда не жаловалась. Разве могла эта боль сравниться с отцовскими пинками? За годы насилия она привыкла к боли так же, как и я привыкла к спазмам, ей начало казаться, что ноющее тело и есть тело нормальное, а небольшая боль всего лишь напоминание, что мы еще живы. Она знала, что всем женщинам приходилось жить с болью, всех периодически избивал муж, кроме ее матери, которая была редким исключением из правила».

Повесть построена как тело женщины — каждая часть соответствует отдельной главе: брови, глаза, волосы, рот, плечи… Автор рассказывает о жизни в семье полной запретов и насилия — психологического и физического. Большая часть этих запретов касалась телесности. И выстроив вот таким образом повествование, Джаббарова легитимизирует эту телесность, освобождает себя, свое право просто распоряжаться своим телом.

Пересказывать саму историю тут нет смысла, это тяжелое описание от лица девушки, которая помимо того, что сталкивается с запретами и наблюдает мужское насилие и лицемерие, еще и испытывает проблемы самоидентификации, застряв между русской, азербайджанской и даже грузинской культурах. И еще у нее редкое неврологическое заболевание, которое ограничивает ее подвижность.

Из аннотации к книге:

«Обращаясь с методичностью исследователя к каждой части тела, писательница поднимает пласты воспоминаний, традиций и практик, запретов и предписаний, связывая их с самым личным, фундаментальным и неизбежным, что есть у человека, — физической оболочкой. Может быть, болезнь в конечном счете не только ограничивает и лишает, но и дает ключ к освобождению? Истории нескольких поколений женщин, принадлежность и чужеродность, неподчинение и выживание, наследие, которое не выбираешь, и как с ним быть — в таких координатах живет повествование Еганы Джаббаровой».

Если вы любите автофикшн, то это безусловно хороший его образец. Но трудно не согласиться, что автофикшн это все же довольно скудный метод, который сильно ограничивает автора в художественных средствах, и которым трудно создать по-настоящему захватывающий мир, разнообразный эмоционально. А это важно, чтобы донести до читателя все те мысли, которые предлагает Джаббарова. Она талантливая писательница, но на наш скромный взгляд, ей стоило бы перешагнуть рамки автофикшна. Это дало бы ей больше возможностей для ее по-настоящему интересных размышлений:

Из главы «Глаза»:

«Земля оказалась глубоко отравлена: разлагающиеся тела бывших колонизаторов успели передать миру свою норму, где голубое всегда было красивым, а коричневое уродливым. И даже маленькая девочка из мира, где у всех были карие глаза, хотела голубые. Голубые, как у некоторых жен султана или турецких актрис, которые наверняка получили голубизну своих глаз от матерей, бабушек и прабабушек, часть которых была в гаремах султанов или оказалась трофеем победившей Османской империи.

(...)

Но почему красота оказалась так плотно завязана на насилии и почему одна женщина должна была поработить другую, чтобы стать «нормативной»?